Из Уильяма Блейка

Неужто встарь стопы Его
В Английской зелени брели?
И был ли агнец святой
В Английских пасторалях зрим?

Над нашим сумраком холмов
Светил ли Отче взглядом вниз?
И был ли здесь Иерусалим
Средь сатанинских ветряниц?

Несите златом крытый лук;
И стрел желаний для меня;
С копьем; -Разверзнись, небо, вдруг
Яви мне колесниц огня!

Я не окончу в мыслях бой,
О, меч в моей руке, не спи —
Мы возведем Иерусалим
Английской праведной земли.

And did those feet in ancient time
Walk upon England's mountains green?
And was the holy Lamb of God
On England's pleasant pastures seen?

And did the Countenance Divine
Shine forth upon our clouded hills?
And was Jerusalem builded here
Among these dark satanic mills?

Bring me my bow of burning gold;
Bring me my arrows of desire;
Bring me my spear; O clouds, unfold!
Bring me my chariot of fire!

I will not cease from mental fight,
Nor shall my sword sleep in my hand,
Till we have built Jerusalem
In England's green and pleasant land.

Солнце взошло,
На небе светло,
Зазвенели цветы
В колокольчик весны.
Скворцы и дрозды
Оживили кусты,
И песню свою
В колокольчики льют;
Мы резвимся в игре
На поющей листве.

Старый Джон-седовлас
Рассмеялся, садясь
Под дубовый покров
Среди стариков.
Наша игра
У них на устах:
«Точно так хороши
Были мы, малыши,
Резвились в игре
На поющей листве».

Солнце к закату,
Притихли ребята,
Не слышится смех,
Устав от потех
По коленям у матери
Сестры и братья,
Птенцами в гнездо
Где сморит их сон
Окончанием игре
На стемневшей листве

The sun does arise,
And make happy the skies;
The merry bells ring
To welcome the Spring;
The skylark and thrush,
The birds of the bush,
Sing louder around
To the bells' cheerful sound;
While our sports shall be seen
On the echoing green.

Old John, with white hair,
Does laugh away care,
Sitting under the oak,
Among the old folk.
They laugh at our play,
And soon they all say,
'Such, such were the joys
When we all--girls and boys —
In our youth-time were seen
On the echoing green.'

Till the little ones, weary,
No more can be merry:
The sun does descend,
And our sports have an end.
Round the laps of their mothers
Many sisters and brothers,
Like birds in their nest,
Are ready for rest,
And sport no more seen
On the darkening green.

Я слышал, ангел пел
По молодой весне:
«Жалость, милость, мир —
Вот, что нас хранит».

Так он пел весь день,
Сидя на свежем снопе,
Пока не пала ночь
И краски не смыла прочь.

Я слышал, дьявол рёк
Над лугом, где вереск и дрок:
«Где была бы милость,
Коль не было бы бедняков

И жалость бы ушла —
Запой бы у всех душа»
На этом опустилась тьма,
За тучу зашла Луна.

С ливнем грянул гром
Над собранным зерном;
Отчаянья плоды —
Жалость, милость, мир.

I heard an Angel singing
When the day was springing:
`Mercy, Pity, Peace
Is the world's release.'

Thus he sang all day
Over the new-mown hay,
Till the sun went down,
And haycocks look'd brown.

I heard a Devil curse
Over the heath and the furze:
`Mercy could be no more
If there was nobody poor,

`And Pity no more could be,
If all were as happy as we.'
At his curse the sun went down,
And the heavens gave a frown.

Down pour'd the heavy rain
Over the new reap'd grain;
And Misery's increase
Is Mercy, Pity, Peace.

Я видел золотой собор,
Куда никто не смел зайти,
Вокруг страдающих толпа
Плачь и стенанья молитв

Я видел, Змей восстал среди
Столпов, держащих дверь,
И он бил и бил и бил
Сорвав с золотых петель,

Мимо мозаИчных плит,
Где рубины огнем горят,
Разлегся он во всю длину
До белого алтаря

Изрыгнут, змеиный яд
На хлебе и на вине.
Так очнулся в свинарнике я
Лежащим среди свиней.

I saw a Chapel all of gold
That none did dare to enter in,
And many weeping stood without,
Weeping, mourning, worshipping.

I saw a Serpent rise between
The white pillars of the door,
And he forc'd and forc'd and forc'd;
Down the golden hinges tore,

And along the pavement sweet,
Set with pearls and rubies bright,
All his shining length he drew,
Till upon the altar white

Vomiting his poison out
On the Bread and on the Wine.
So I turn'd into a sty,
And laid me down among the swine.

Я вора просил — мне персик скради —
Он глаза закатил,
Я даму просил — со мной возлежи —
В голос она голосит.

Я только ушел —
Ангел влетел,
Вору мигнул
Даму — чмок в декольте,

Не сказав и двух фраз —
Персик с дерева — раз,
И мило на два —
Наслаждается дамой.

I asked a thief to steal me a peach:
He turned up his eyes.
I ask'd a lithe lady to lie her down:
Holy and meek, she cries.

As soon as I went
An Angel came:
He wink'd at the thief,
And smil'd at the dame;

And without one word said
Had a peach from the tree,
And still as a maid
Enjoy'd the lady.

Я лёг на берег, где Любовь
Лежит и видит грёзы,
Средь камышей болота топь —
И слёзы, слёзы.

Я отправился в пустошь-бурьяны,
Где репьи да цветы бузины —
Рассказали они, что обманом
К непорочности принуждены.

I laid me down upon a bank,
Where Love lay sleeping;
I heard among the rushes dank
Weeping, weeping.

Then I went to the heath and the wild,
To the thistles and thorns of the waste;
And they told me how they were beguil'd,
Driven out, and compell'd to be chaste.

Не жажди раскрывать любовь,
Любовь — ее не высказать,
Как вздоха легкий ветерок —
Тихий, призрачный.

Я ей раскрыл, что есть во мне,
Я все ей рассказал.
Я ждал ответ, как в страшном сне.
Увы! Она ушла.

В миг только, как расстались мы,
Державший мимо путь,
Тихий, призрачный
Пленил ее — вздохнув.

1793

Never seek to tell thy love,
Love that never told can be;
For the gentle wind does move
Silently, invisibly.

I told my love, I told my love,
I told her all my heart;
Trembling, cold, in ghastly fears,
Ah! she doth depart.

Soon as she was gone from me,
A traveller came by,
Silently, invisibly:
He took her with a sigh.

1793

Гуляя Садами Любви,
Заметил, что не замечал —
Часовня стоит посреди
Лужайки, где раньше играл.

Часовни закрыты врата
И надпись «Не смей» под засов.
Я к Саду Любви повернул,
Где много прекрасных цветов.

И встретил бессчетно могил,
И плит, там где были цветы,
Священников в черном обличии, снующих,
Плетущих из терна венец для мечты.

I went to the Garden of Love,
And saw what I never had seen;
A Chapel was built in the midst,
Where I used to play on the green.

And the gates of this Chapel were shut,
And 'Thou shalt not' writ over the door;
So I turned to the Garden of Love
That so many sweet flowers bore.

And I saw it was filled with graves,
And tombstones where flowers should be;
And priests in black gowns were walking their rounds,
And binding with briars my joys and desires.